+ Добавить новость + Добавить совет + Добавить статью + Вопрос / ответ


Кризис бесполой педагогики

Гендерные исследования, которые стали неотъемлемой частью и аспектом социологии, антропологии, истории, психологии, педагогики и других наук о человеке и обществе, занимаются, прежде всего, такими процессами как общественное разделение труда, властные отношения, характер общения между мужчинами и женщинами, гендерный символизм, учет гендерных особенностей учащихся в обучении, особенности социализации мальчиков и девочек и воспитание культуры их взаимоотношений, свидетельствуют о кризисе бесполой педагогики. Хотя в трактовке этих явлений многое остается спорным, накопленный багаж знаний свидетельствует о плодотворности междисциплинарных поисков и позволяет рассматривать междисциплинарность как продуктивную методологию гендерных исследований в образовании, наметить пути выхода их кризиса.

В биологически ориентированной науке все различия между полами первоначально считались универсальными и выводились из обусловленного естественным отбором полового диморфизма. Однако многие особенности социального поведения и психики мужчин и женщин и общественное разделение труда между ними исторически изменчивы, их можно понять только в определенной системе общественных отношений. Чтобы точнее описать соответствующие процессы и явления, биологическое понятие «пола» было дополнено социологическим понятием «гендера», которое подразумевает социальные, исторически сложившиеся отношения между мужчинами и женщинами.

Определение методологии как адекватного ориентира гендерных исследований в образовании требует уточнения не только некоторых философско-мировоззренческих, но и терминологических вопросов. Один из таких вопросов – соотношение понятий «пол» и «гендер».

«Пол» – одна из самых сложных и многозначных научных категорий. В самом общем виде это слово обозначает совокупность взаимно контрастирующих генеративных (от лат. genero – рождаю, произвожу) и связанных с ними признаков. Однако эти признаки неодинаковы у разных видов и подразумевают не только репродуктивные свойства, но и весь спектр полового диморфизма, то есть расхождение анатомических, физиологических, психических и поведенческих черт особей данного вида в зависимости от пола. При этом одни половые различия являются контрастирующими, взаимоисключающими, а другие – количественными, допускающими многочисленные индивидуальные вариации.

Усложнение проблематики потребовало от науки терминологических уточнений. В 1960-70-х годах социальные и психологические, а в 1990-х –педагогические аспекты взаимоотношений между мужчинами и женщинами описывались в таких понятиях как «половая роль», «полоролевые ожидания», «половая идентичность». Эти термины ясно говорили, что речь идет не о природных, а о социальных, интерактивных отношениях, нормах и т.д. Но прилагательное «половой» несло за собой длинный шлейф нежелательных значений и ассоциаций. Во-первых, слово «пол» и его производные обычно ассоциируются с сексуальностью, хотя многие, даже явно биологические, процессы и отношения с ней не связаны («секс» как фенотип и как деятельность – явления совершенно разные). Во-вторых, эта терминология вольно или невольно предполагает, что социокультурные различия между мужчинами и женщинами – только надстройка, форма проявления или способ оформления фундаментальных, базовых, универсальных различий, обусловленных половым диморфизмом («анатомия — это судьба»).

Чтобы избавиться от этих ассоциаций и преодолеть биологический редукционизм, ученые ввели в науку понятие гендер ( английское gender, от лат. gens – род). В английском языке это слово обозначает грамматический род, который с полом не имеет ничего общего. В некоторых языках, например в грузинском, грамматического рода нет вовсе. В других языках (например, в английском) эта категория применяется только к одушевленным существам. В третьих, как в русском, наряду с мужским и женским, существует средний род. Грамматический род слова и пол обозначаемого им существа часто не совпадают. Немецкое слово «das Weib» (женщина) – среднего рода; во многих африканских языках слово «корова» – мужского рода и т. д.

Вопреки распространенному представлению, слово «гендер» заимствовали из грамматики и ввели в науки о поведении вовсе не американские феминистки, а выдающийся сексолог Джон Мани, которому при изучении гермафродитизма и трансексуализма потребовалось разграничить, так сказать, общеполовые свойства, пол как фенотип, от сексуально-генитальных, сексуально-эротических и сексуально-прокреативных качеств (Money, 1955). Затем оно было подхвачено социологами и юристами. При этом оно всегда было и остается многозначным.

В психологии и сексологии гендер употребляется в широком смысле, подразумевая любые психические или поведенческие свойства, ассоциирующиеся с маскулинностью и фемининностью и предположительно отличающие мужчин от женщин (раньше их называли половыми свойствами или различиями).

В общественных науках и особенно в феминизме «гендер» приобрел более узкое значение, обозначая «социальный пол», т.е. социально детерминированные роли, идентичности и сферы деятельности мужчин и женщин, зависящие не от биологических половых различий, а от социальной организации общества. Центральное место в гендерных исследованиях занимает проблема социального неравенства мужчин и женщин. Такое ограничение термина вполне оправдано. Тот факт, что в Англии, Швеции и Индии женщины занимали премьерские посты, а в постсоветском российском парламенте их кот наплакал, не вытекает ни из полового диморфизма, ни из репродуктивной биологии. Так же, как и происходящие на наших глазах мировые сдвиги в гендерном разделении труда.

Категория «гендер» сегодня широко употребляется в гендерных исследованиях образования, однако научная терминология еще не устоялась. Слова «гендер» и «пол» и их производные часто употребляются учеными как синонимы. Так поступает, например, крупнейший в мире специалист по психологии половых различий Элинор Маккоби (Мaccoby, 1998). Вместе с тем их разграничение не лишено смысла.

Долгое время половая принадлежность индивида казалась унитарной и однозначной. Однако в ХХ в. выяснилось, что пол – сложная многоуровневая система, элементы которой формируются разновременно, на разных стадиях индивидуального развития, онтогенеза. Отсюда – расчленение категории пола на ряд более дробных понятий: генетический пол, хромосомный пол, гонадный пол, внутренний и внешний морфологический пол, репродуктивный пол и т.д. После рождения ребенка биологические факторы половой дифференцировки дополняются социальными: на основании генитальной внешности новорожденного определяется его гражданский (паспортный, акушерский или аскриптивный, т. е. приписанный) пол, в соответствии с которым ребенка воспитывают (пол воспитания), и т.д. Все эти обстоятельства накладываются на жизненный опыт ребенка и его образ Я, в результате чего формируется окончательная половая и сексуальная идентичность взрослого человека. Одни ее аспекты заданы биологически, а другие зависят от культуры и воспитания (половая социализация), причем они могут расходиться другом, т.е. различия в социальном поведении мужчин и женщин не сводятся к биологии.

Во всех языках, мифологиях и культурах понятия «мужского» и «женского» выступают одновременно как взаимоисключающие противоположности («мужское» или «женское») и как взаимопроникающие начала, носители которых обладают разными степенями «мужеженственности». Тем не менее, мужскому началу, как правило, приписывают более положительный и высокий статус. Эта логика присутствует и в научных описаниях маскулинности и фемининности. Сначала они казались взаимоисключающими, затем, предстали в виде континуума, потом выяснилось, что маскулинные и фемининные свойства многомерны и могут у разных индивидов сочетаться по-разному, в зависимости как от природных, так и от социальных факторов.

Конкретные мужчины и женщины бывают разными и по своему физическому облику, и по своим психическим свойствам, и по своим интересам и занятиям, а наши нормативные представления о «мужественности» (маскулинности) и «женственности» (фемининности), хотя и отражают некие реалии, в целом являются не чем иным, как стереотипами общественного сознания. С появлением в 1930-х годах специальных психологических тестов для измерения маскулинности и фемининности эта проблема стала особенно острой, причем выяснились три важных обстоятельства.

Во-первых, конкретные мужчины и женщины обладают разными степенями маскулинности и фемининности. Они могут быть более или менее маскулинными, фемининными или андрогинными, сочетающими в себе мужские и женские свойства.

Во-вторых, мужские и женские свойства многогранны и многомерны. «Мужское» телосложение может сочетаться с «женскими» интересами и чувствами, и наоборот, причем многое зависит от ситуации и сферы деятельности (деловая женщина может быть нежной в постели и агрессивной в бизнесе).

В-третьих, наши представления о маскулинности и фемининности, как и измеряющие их психологические тесты, покоятся не на строгих аналитических теориях, а на житейском здравом смысле и повседневном опыте: мы называем какие-то черты или свойства фемининными просто потому, что в доступном нам эмпирическом материале их чаще или сильнее проявляли женщины. Но это может зависеть не от биологии, а от среды и воспитания. Происходящие на наших глазах изменения в социальном положении женщин и мужчин подорвали многие привычные стереотипы, побуждая рассматривать эти различия и вариации не как патологические извращения (перверсии) или нежелательные отклонения (девиации) от подразумеваемой нормы, а как нормальные, естественные и даже необходимые.

Для понимания биосоциальной природы маскулинности особенно важен феномен гендерной сегрегации и гомосоциальности. Самцовые коалиции и группы как средства поддержания иерархии и разрешения внутригрупповых и межгрупповых конфликтов существуют уже у некоторых животных, включая приматов. У человека они превращаются в закрытые мужские дома и тайные союзы, имеющие собственные ритуалы и культы. В ходе исторического развития гендерная сегрегация ослабевает или видоизменяется, но по мере исчезновения или трансформации одних институтов, мужчины тут же создают другие, аналогичные. Это способствует поддержанию гендерной стратификации и психологии мужской исключительности.

Хотя нормативный канон маскулинности, как правило, изображает «настоящего мужчину» некиим несокрушимым монолитом, этот образ имманентно противоречив. Мужчина противопоставляется женщине, с одной стороны, как воплощение сексуальной силы (фаллоцентризм), а с другой – как воплощение разума (логоцентризм). Однако эти начала противоречат друг другу и нередко даже персонифицируются в разных культах и типах личности. Свойства «идеального мужчины» так или иначе, соотносятся с исторически конкретными социальными идентичностями (воин, жрец, землепашец и т.п.) Поэтому наряду с общими, транскультурными чертами маскулинности, каждое общество имеет альтернативные модели маскулинности, содержание и соотношение которых может меняться.

В основе традиционного образа «настоящего мужчины» лежит идея гегемонной маскулинности или маскулинная идеология, утверждающая радикальное отличие мужчин от женщин и право «настоящих» мужчин властвовать над женщинами и над подчиненными, «ненастоящими» мужчинами. Эта идеология имеет глубокие биоэволюционные корни (доминирующий самец имеет репродуктивные преимущества перед более слабыми и зависимыми). Она господствует в любых спонтанных мальчишеских сообществах, в которых формируется мужская идентичность. Тем не менее, она часто оказывается социально и психологически вредной, дисфункциональной.

«Кризис маскулинности», о котором много говорят и пишут, начиная с последней трети ХХ века, – прежде всего, кризис привычного гендерного порядка и традиционной маскулинной идеологии, которая перестала соответствовать изменившимся социально-экономическим условиям и создает социально-психологические трудности как для женщин, так и для самих мужчин. По всем трем главным макросоциальным осям – общественное разделение труда, политическая власть и гендерная сегрегация – позиционные, социально-ролевые различия между мужчинами и женщинам резко уменьшились в пользу женщин.

В доиндустриальном и индустриальном обществе «война полов» шла на индивидуальном уровне, но социальные рамки этого соперничества были жестко фиксированы. Мужчины и женщины должны были «покорять» и «завоевывать» друг друга, используя для этого веками отработанные гендерно-специфические приемы и методы, но сравнительно редко конкурировали друг с другом на макросоциальном уровне. Соперником мужчины был другой мужчина, а соперницей женщины – другая женщина. Сегодня в широком спектре общественных отношений и деятельностей мужчины и женщины открыто конкурируют друг с другом.

В сфере трудовой деятельности и производственных отношений происходит постепенное, но ускоряющееся разрушение традиционной системы гендерного разделения труда, ослабление дихотомизации и поляризации мужских и женских социально-производственных ролей, занятий и сфер деятельности.

Женщины сравниваются с мужчинами, а то и превосходят их, по уровню образования, от которого во многом зависит будущая профессиональная карьера и социальные возможности.

Мужчины утрачивают монополию на политическую власть. Всеобщее избирательное право, принцип гражданского равноправия, увеличение номинального и реального представительства женщин во властных структурах – общие тенденции нашего времени.

В том же направлении, но с еще большим хронологическим отставанием и количеством этнокультурных вариаций, эволюционируют брачно-семейные отношения. В современном браке гораздо больше равенства, понятие отцовской власти все чаще заменяется понятием родительского авторитета, а «справедливое распределение домашних обязанностей» становится одним из важнейших условий семейного благополучия. Психологизация и интимизация супружеских и родительских отношений, с акцентом на взаимопонимание, несовместима с жесткой дихотомизацией мужского и женского.

Начиная с 1970-х годов, сначала на Западе, а сегодня все активнее начинают говорить и писать в России о том, что традиционный мужской стиль жизни, а, возможно, и сами психологические свойства мужчины не соответствуют современным социальным условиям и что мужчинам приходится платить за свое господствующее положение слишком большую цену. Однако причины этого «кризиса маскулинности» и возможные пути его преодоления трактуются по-разному и даже противоположно.

Одни авторы усматривают проблему в том, что мужчины как гендерный класс или социальная группа отстают от требований времени, их установки, деятельность и особенно групповое самосознание, представления о том, каким может и должен быть мужчина, не соответствуют изменившимся социальным условиям и подлежат радикальному изменению и перестройке. То есть мужчины должны смотреть и двигаться вперед.

Другие авторы, наоборот, видят в социальных процессах, расшатывающих мужскую гегемонию, угрозу вековечным «естественным» устоям человеческой цивилизации и призывают мужчин как традиционных защитников стабильности и порядка положить конец этой деградации и вернуть общество назад, в спокойное и надежное прошлое.

Сами по себе эти споры не уникальны. Поскольку мужчины были господствующей силой общества, по крайней мере – его публичной сферы, нормативный канон маскулинности и образ «настоящего мужчины», как и все прочие фундаментальные ценности – «настоящая дружба», «вечная любовь» и т.п., всегда идеализировались и проецировались в прошлое.

В периоды быстрых исторических перемен, когда прежние формы гендерных отношений власти становились неадекватными, эти ностальгические чувства становились особенно сильными, идеологи начинали писать о феминизации мужчин и исчезновении «настоящей мужественности». Философы и писатели классической Греции восхищались мужеством героев гомеровской эпохи. Римляне времен Империи скорбели об утрате добродетелей республиканского Рима. Англичане эпохи Реставрации и французы периода Регентства сетовали на упадок мужской доблести раннего средневековья. Немцы начала XX века умилялись мужской дружбе эпохи романтизма и средневековым мужским союзам.

Появление организованного и идеологически оформленного женского движения воспринимается мужчинами одновременно как угроза, интеллектуальный вызов и пример для подражания, порождая потребность защищать свои собственные групповые интересы. Но каковы эти интересы и от кого их нужно защищать? Состоит ли проблема в том, что женщины присваивают традиционные мужские социальные привилегии? Или в том, что они становятся похожими на мужчин и начинают успешно конкурировать с ними? Или в том, что сами мужчины потеряли или боятся потерять какие-то ценные качества? Или что мужчинам стало тесно и неуютно в привычной исторической коже? Формулировка вопроса во многом предопределяет варианты ответа.

В последней трети XX века исторический кризис привычного гендерного порядка стал вызывать растущую озабоченность и недовольство как мужчин, так и женщин. Если в XIX в. в европейском общественном сознании появился так называемый женский вопрос, то теперь можно говорить о появлении особого «мужского вопроса».

В начале ХХI в. на стыке гендерных исследований, прежде всего – социологии маскулинности, и антропологии детства стала складываться новая предметная область исследований – антропология мальчишества, или вoyhood studies . Как всегда, стимулом научно-теоретического интереса стали заботы практического порядка. Постепенная утрата мужчинами социальной гегемонии выявила ранее скрытые слабости «сильного пола», причем наиболее уязвимой группой в его составе оказались несовершеннолетние мальчики, подростки и юноши. Хотя мальчиков иногда называют «забытыми детьми», они все чаще напоминают о себе актами насилия, вандализма, политического экстремизма. Оказалось, что мы вообще плохо знаем, что такое «мальчик» и «мальчишество». Английское boyhood и немецкое Knabenschaft подразумевают не столько индивидуальные свойства, сколько социокультурный, одновременно возрастной и гендерный, статус ребенка мужского пола. Это предполагает выделение по крайней мере трех автономных аспектов мальчишества: 1) положение мальчиков в обществе, их социальный статус, типичные формы жизнедеятельности и отношения со взрослыми и с девочками; 2) символические образы мальчиков в культуре и массовом сознании, соционормативные представления об их гендерно-возрастных свойствах; 3) собственно мальчишеской культуры, внутреннего мира мальчиков, их языка, направленности интересов, игр, общения друг с другом, фольклора и т. д. Эти исследования тесно связаны не только с общественными науками, но и с психологией развития, дифференциальной психологией, педагогикой. Антропология (социология) мальчишества не стремится к автаркии, созданию собственного понятийного аппарата и методологии, с последующей институционализацией в виде особых кафедр и т.п. Однако формулируемая ею проблематика должна быть принята во внимание.

Гендерная стратификация – это система мужского верховенства, когда мужчины как группа угнетают женщин; изнасилование и другие формы сексуального насилия – лишь крайние формы выражения этого угнетения. Речь идет не просто о защите мужчин, а о борьбе против социального неравенства и гендерных привилегий во всех сферах жизни, включая сексуальность. Совершенно закономерно, что это движение тесно связано с феминизмом, его идеологи и активисты называют себя феминистами или профеминистами. Ключевыми фигурами этого течения стали социологи Майкл Киммел (США) и Роберт Коннелл (Австралия).

Блай и его последователи красочно описывают эмоциональную бедность и ущербность современных мужских взаимоотношений, будь то отношения сыновей с отцами или отношения между мужчинами на работе и в быту, и мечтают восстановить традиции древнего мужского братства и межпоколенного наставничества. Многие их этих людей политически не реакционны, но для них характерны иррационализм и антиинтеллектуализм, а их положительный идеал «нового мужчины» весьма расплывчат.

Говоря о реально существующих и всем знакомых вещах, мифопоэтическая идеология обладает большой эмоциональной притягательностью. Однако она произвольно истолковывает данные мифологии и антропологии, не видит конкретных социальных причин, описываемых ею процессов, рассуждает о мужчинах вообще, как о едином типе, и абсолютизирует различия между мужчинами и женщинами. Ее главная философская база – полумистическое учение К.Г. Юнга, в частности, разграничение мужского духа (анимус) и женской души (анима).

При всех своих различиях, существующие сегодня женские и мужские движения не представляют реальной и организованной политической силы. В спорах о кризисе фемининности и маскулинности больше эмоций и идеологии, чем спокойной рефлексии. Социально активные женщины и мужчины находят себе другие каналы самореализации, а прикладные аспекты темы – мужское здоровье, сексуальность, педагогика отцовства и т.п. – пока широко освещаются в коммерческих изданиях и средствах массовой информации.

Социальное освобождение и самоизменение мужчин и женщин возможны только совместно. Женские и мужские движения и на их основе исследования способствовали вычленению ряда специфических женских и мужских проблем, уточнению категориального аппарата гендерных исследований, создавших предпосылки для разработки методологии гендерных исследований в образовании, представляющих перспективу для исследователей и практиков в преодолении кризиса бесполой педагогики.

И.С. Кон

(Москва)


+ Добавить сценарий + Добавить игру + Добавить обьявление + Научную статью